?

Log in

No account? Create an account

mirsoglasnomne


Nel mezzo del cammin di nostra vita...


Previous Entry Share Next Entry
ГОЛОД: АСПЕКТЫ ВЛИЯНИЯ НА ЧЕЛОВЕКА И ОБЩЕСТВО Часть 2
mirsoglasnomne
Антропология голода

Мы отказываемся признавать голод нормой жизни. Мы бываем поражены и испытываем чувство отвращения от того, что делают люди, томимые голодом. И мы топчемся в нерешительности не в силах понять: каков же наш долг в отношении гигантских масс голодающих?
Ученые-антропологи стали одними из пионеров прикладного исследования голода. Именно они помогали и до сих пор помогают составлять более целостную картину событий, вызывающих голод, способствующих его распространению и препятствующих его исчезновению. В 1930-х Одри Ричардс исследовала проблемы питания в племенах Банту и Бемба в Родезии. Она заметила, как такое поведение как безразличие  сопутствовало «голодному сезону», наступавшему прямо перед дождями. Она отметила изменения в том, как люди распределяют и делятся пищей: они становились менее щедрыми, даже по отношению к членам своей семьи.

В 1941 Аллан Холмберг, отправился жить с кочующими охотниками-собирателями Сирионо в восточной Боливии, народу, давно страдавшему от затяжной нехватки продовольствия. Холмберг обнаружил у них то, что сам назвал “голодным помешательством”, которое выражалось в поспешном приготовлении еды и отсутствии сложных рецептов. У них было очень мало ритуалов и правил этикета, касавшихся приема пищи. Напротив, люди утаскивали все с собой в лес, чтобы съесть или же мгновенно сжирали то, что они могли добыть на месте. Им не хотелось делиться, а вкусовые препочтения определялись лишь критерием количества еды. Они переедали, они ели, когда не были голодны, и ели, когда были больны. Также наблюдались «участившиеся ссоры из-за еды, фантазии и сны о еде».

Хотя  Сирионо не заботились о старых и больных взрослых, они кормили и оберегали даже детей-инвалидов (у 15 процентов племени была косолапость, из-за инбридинга). Брачные церемонии, престиж и магические ритуалы почти всегда каким-то образом были связаны с пищей. Секс легко обеспечивался обещанием еды, хотя надо отметить, что в случаях острой нехватки пропитания люди выражали в нем мало интереса. Обычно же половые связи были распространены не только между партнерами в браке, но и между мужем и сестрами жены, женой и братьями мужа, а также между прочими членами племени «классифицированными» как братья, сестры, потенциальные мужья или жены. Добрачный секс поощрялся, а наилучшим партнером считались те, что помоложе и поупитаннее. Холмберг подводил своеобразный итог: « В то время как в нашем обществе еда часто служит заменой при недостатке секса, среди Сирионо любовные утехи, похоже, помогают бороться с голодом».

Оседлые гураге из юго-западной Эфиопии проявили иные признаки «голодного помешательства». Уильями и Дороти Шэк, исследовавшие их в 1960-х, открыли, что, не смотря на отсутствие голода и неурожаев, большинство гураге выращивали и хранили еды больше, чем было бы необходимо их семьям. Обычно они прятали излишки в ямах, иногда годами, в результате чего овощи гнили и все запасы пропадали. Озабоченность голодом гураге проистекала не столько из условий окружающей среды, сколько из “ценностых установок, превознозивших накопление запасов и самоотреченное сопротивление желанию утолить голод.

Приемы пищи всегда подвергались опасности быть разделенными с незваными и неждаными гостями, которых, однако, следовало кормить, согласно обычаям гостеприимства. Поэтому обеды и ужины были скромными и недостаточно большими. Люди компенсировали это недоедание, съедая большую часть своей еды под покровом ночи, тайно, в темных жилищах, окруженный только самыми близкими членами семьи. Худоба в мужчинах и женщинах ценилась, а переедание считалось вульгарным. Единственным позволительным исключением в проявлении обжорства были ежемесячные религиозные церемонии.Чета Шэков преположила, что озабоченность гураге едой уходит корнями в раннее детство. Хотя их с младенчества кормят грудным молоком, этот опыт не всегда бывает удовлетворительным: матери зачастую пропускают интервалы кормления или просто не реагируют на призывы своих детей. «Случается ребенок вынужден сам бороться за свое пропитание, отчаянно пытаясь не выпустить изо рта материнскую грудь, в то время как мамаша интенсивно взбивает коровье молоко или расчесывает хлопок». Старших детей кормили по остаточному принципу, после взрослых. В обществе гураге предпочтение отдавалось мужчинам, братьев кормили в первую очередь и более обильно, а сестры должны были готовить им еду. И тем не менее мальчики вырабатывали более сильную озабоченность едой, видимо, потому что у девочек был более постоянный доступ к еде из-за участия в ее приготовлении.Шэки отметили качества, которые, по их мнению, характеризовали культуру голода гураге. Гураге были эгоистичны и тщательно высчитывали, сколько тот или иной подарок предполагал отдать взамен. Они оставались эмоционально отрешенными от членов своих семей и родство выражали только категориями взаимных обязательств. Они были пассивны. Сталкиваясь с проблемой, они часто говорили: А что мы можем тут поделать? Мы ничего тут не можем сделать». Их преследовало чувство собственной никчемности, и они постоянно нуждались в подтверждении того, что их земля, еда или культура были не хуже чем у эфиопов.

В 1970 другой антрополог Майкл Янг обнаружил еще один пример одержимости едой в племени Калауна в Папуа-Новой Гвинее. Подобно гураге у этих меланезийцев были излишки пищи, и они восхищались худобой и «маленьким крепким животом», а также сторонились обжорства. Они также практиковали пищевое воздержание. Во время сезона посадок, мужчины и женщины ничего не ели днем, а только жевали орехи бетеля или курили табак, чтобы заглушить чувство голода. Почти всегда они ели в одиночестве. Но в отличие от гураге, они никогда не компенсировали свои скромные приемы пищи церемониальными перееданиями.У Калауна существовали специальные магические ритуалы, направленные на то, чтобы помочь людям сопротивляться голоду. Колдун проходил по огородам, накладывая чары, разбрызгивая сок бетеля и проверяя всходы. Проделывал он это, смотря на богатства урожая «незаинтересованным взглядом». Позже, женщины, пропалывающие огород, будут следовать его примеру, с «незаинтерсованными» взорами они будут собирать только ровно столько, сколько нужно их семьям для пропитания. Подобно гураге Калауна предпочитали сгноить излишки, нежели предаться излишествам.Другие виды магии включали «ведение войны с помощью голода». Особо опасным заклятьем считалось то, которое заставляло жертву постоянно мучиться голодом, даже после обильного кушанья. Сгорая со стыда, она часто объедалась до того, что ее желудок разрывался, и она умирала. Самым же страшным колдовством было навлечение подобного проклятия на целые поселения.

В течение восемнадцати месяцев в 1965-66 гг. антрополог Колин Тернбулл проводил одно из самых знаменитых и противоречивых исследований того, какое влияние  голод оказывает на культуру. Исследовалось около двух тысяч африканцев из племени ик, которые жили и часто голодали в районе северной границы Уганды и Кении. Ик были согнаны со своих охотничьих угодий из-за строительства национального парка, и оттеснены к бесплодным землям. Их естественные уклады охоты, собирательства и земледелия подвергались постоянному разрушению с 1930-х. По мнению Тернбулла, ик адаптировались к затяжному голоданию забросив социальные связи и институты, включая даже семейные узы. В этом обществе (если здесь будет вообще уместно это понятие), каждый мужчина, женщина, и ребенок были буквально сами за себя. Мужья не делились с женами, те – с мужьями, родители с детьми и дети с родителями. Сотрудничество отсутствовало. Лишь сильные, эгоистичные и хищные выживали.

С недовольством и злобой матери кормили детей до двух летом, а потом выставляли их на улицу, позволяя лишь спать на территории семейного участка. Оставшись без средств к существованию, дети сбивались в группы, где самым старшим было по семь-восемь лет. Если им удавалось выжить еще несколько лет, кормясь где придется и воруя по садам и огородам, то они вступали в банды детей постарше, который уже были достаточно взрослыми, чтобы лазить по диким фиговым деревьям. В денадцать-тринадцать они уже становились полностью повзрослевшими, и приступали к поискам пищи в одиночку. Тербулл подчеркивал, что банды детей существовали в основном для защиты от промышляющих воровством взрослых. Дети также были самыми безжалостными и злыми из всех людей ик, безжалостно мучая слабых и старых жителей деревни.

Пожилых, как и всех слабых у ик, никто не кормил, и они уползали в хижины умирать от голода в одиночестве. Тернбулл начал подкармливать нескольких стариков. «Въезжая в деревню», - писал он в 1966, - «попадаешь на подобие кладбища: по улице ползают скелеты, пытаясь найти зернышки, оброненные своими более успешными отпрысками». Часто антрополог отгонял от стариков дразнящихся детей, или догонял взрослого, кравшего еду, которую он дал умирающей женщине. Ик строго порицали подобное «расточительство»: «У стариков уже не осталось ни ног, ни глаз. Они почти мертвецы». Стариком у ик мог считаться кто угодно старше тридцати лет (интересно, что в литературе, описывающей Вторую Мировую войну, есть немало сцен, где истощенным взрослым давали возраст вдвое превышавший их биологический).

У ик, очевидно, почти не осталось работающих церемоний и обычаев. Согласно Тернбуллу, брак был безрадостным и лишенным любви занятием. Его основной целью была помощь в постройке жилища. Супружеские измены и побои были нормой жизни. Люди предпочитали жить по отдельности.  Они охотились в одиночку, собирали пищу в одиночку и всегда старались есть в одиночку. Иногда он наблюдал,  как мужчины собирались и сидели вместе часами, праздно и безмолвно уставившись на свою священную гору. Потребность в контакте с другими человеческими существами напоминала о себе только в случаях особо тяжелого голода, когда ик собирались в молчаливые группы.

Годы спустя, в работе под названием «Переосмысливая ик», Тернбулл пришел к заключению, что «поскольку ик пересмотрели свое представление о том, что есть нормально, с точки зрения своих текущих обстоятельств, то они совершенно не считали, что находятся под каким-либо стрессом. Даже молодые люди, умиравшие от голода, не видели в этом ничего ненормального». Исследования Тернбулла повергли в шок весь цивилизованный мир, однако сам ученый горько заметил: «Большинство из нас вряд ли признают, что они способны пасть так же низко, как ик, однако все же многие опускаются до их уровня, причем по причинам куда менее уважительным.

Антрополог Роберт Дирк рассматривал широкомасштабные реакции общества на нехватку продовольствия и выделял три сходных фазы. Как только угроза появляется на горизонте, начинает царить всеобщее оживление. Люди возбуждены и становятся более общительными. Они могут начать щедро делиться и организовывать мероприятия на подобие столовых для бездомных. Они могут эмигрировать. Эмоции становятся все более сильными. Появляются раздражение и злоба, политические беспорядки, возможны бунты и мародерство. Религиозные ритуалы могут становиться более напыщенными, набожность растет, и всевозможные мистики процветают.

Во второй фазе сопротивление перенаправляется на собственно голод, нежели на причины его вызвавшие. Люди копят энергию, а не расходуют ее. Они становятся менее социально активными, их действия направлены на поиски пропитания. Малые, закрытые групп, такие как семья, становятся наиболее эффективным способом выживания. Друзей и дальних родственников, возможно, придется исключить из узкого круга. Воровство становится повседневностью. Организованная политическая жизнь убывает, хотя и возможны отдельные случаи агрессии и насилия. В такие моменты социальной нестабильности люди становятся более доверчивыми к властям. Дирк отмечает, что именно подобное произошло через двенадцать недель Миннесотского эксперимента, когда его участник потребовали усиления ограничений и контроля за своим поведением.

Последняя фаза отмечает коллапсом всех совместных действий, включая внутрисемейные. Это может быть постепенным процессом. Первыми начинают жертвовать стариками, а затем детьми. Люди становятся все более и более истощенными – физически и морально. Они сидят часами, смотря невидящими глазами и не говоря ни слова. Большинство из того, что наблюдал Тернбулл среди племени ик, свойственно именно этой третьей стадии.

Отдельно взятые индивиды вовсе не обязательно следуют этому общему сценарию. «Несчастье», - писал Дирк, - «обнажает все самое лучшее и худшее, что есть в человеке; оно служит своего рода увеличительным стеклом». И среди ик Тернбулл наблюдал случаи, когда люди выживали, несмотря на свои качества, мало способствующие выживанию, такие как доброта. Всегда находятся мужчины и женщины, которые скорее умрут сами, чем предадут своих детей, родителей, друзей, свою общину или собственные принципы и убеждения.

Свои особенные, присущие каждому конкретному обществу,  культура и история, также могут влиять на то, как оно реагирует на голод. По всей видимости, ик не практиковали каннибализм. Но в украинских деревнях во время голода 1932-33 гг., унесшем жизни от пяти до восьми миллионов украинцев, вследствие коллективизации и отбора зерна государством, люди и тела магическим образом исчезали. Сходным образом в 1941 в блокадном Ленинграде, пытающемся выжить на все уменьшающихся рационах, у замерзших на улицах трупов, часто обнаруживалась следы отрезанной плоти на ягодицах и ногах. Около двух тысяч человек было арестовано за время блокады за людоедство. Некоторые полагали, что это было дело рук преступных группировок, похищавших и разделывавших свои жертвы.

Самый крупный голод со случаями каннибализма случился в середине XX века и был полностью антропогенным. Это произошло в 1958 г., когда Председатель Мао Цзэдун, решив сделать Китай великой индустриальной страной, повелел миллионам крестьян забросить свои поля и начать плавить в самодельных домнах малопригодную сталь из собственных кастрюль и сковородок. Вкупе с коллективизацией и ненаучными способами ведения сельского хозяйства, а также с приписками и «перевыполнениями планов», затуманивавшими точные расчеты изъятия зерна для экспорта, это приводило к тому, что у людей в деревнях часто ничего не оставалось для собственного пропитания. В то же время Китай сокращал импорт продовольствия и удвоил его экспорт.

Мао отверг первые появившиеся данные о начавшемся голоде. Любой его признак он приписывал преступникам и предателям, утаивавшим зерно.

Китай всегда был голодной страной. Документы показывают 1828 случая голода со 108 г. до н.э. до 1911. Власти выработали разные способы противодействия этому: от ритуальных церемоний и жертвоприношений до централизованного хранения излишков пищи в специальных хранилищах. Крестьяне тоже разработали собственные стратегии выживания, передававшиеся по наследству: когда следует бросать дом и пускаться в путь, когда продавать детей в рабство или в бордель, как делать муку из грязи и листвы, и какие растения съедобны, а какие нет. Каннибализм был другой реакцией общества, также как он им был во время крупных бедствий в Европе и других частях света. Китайский историк Кей Рэй Чонг указывает на свидетельство одного наблюдателя, окруженного в осажденном городе, и датированное VI веком до н.э.: «в городе мы меняемся своими детьми и едим их, и используем их тела как топливо». Три столетия спустя, когда приблизительно половина населения Китая умирала от голода, император официально разрешил родителям продавать или поедать собственных детей.

В своей книге «Голодные призраки» журналист Джеспер Беккер писал, что осенью 1959 г. в связи со все ухудшающимися неурожаями каннибализм стал повсеместным. Государство, по-прежнему настаивавшее на своей квоте зерна, выметало все до последней крошки, а при отсутствии зерна забирало овощи и скот. Людям стало нечего есть, и они принялись за трупы, особенно детские. В провинции Аньхой люди еще долгое время использовали пословицу «Обменяй ребенка на еду». Один из собеседников Беккера описывал это таким образом: «Они переставали давать девочкам еду. Только воду. А потом обменивали тела своих дочерей на соседских….Потом они варили из тел суп. Люди научились этому во время голодов 1930-х. Люди приняли это, как часть культуры выживания во время голода». Беккер нашел похожие истории каннибализма во всех частях Китая, запечатленные в полицейских сводках, письмах из тюрем и протоколах партийных заседаний.

Со временем правительство опомнилось и начало политику оживления  сельского хозяйства. К осени 1962 г. люди стали получать минимум продовольствия. Тем не менее, в некоторых местах менструации у женщин отсутствовали вплоть до 1965 г., а голод среди крестьян оставался обычным явлением еще десятилетия.

Через несколько лет Культурная Революция Мао смела функционеров, инициировавших реформы, приведшие к голоданию. Вне Китая никто не догадывался о масштабах случившегося, пока в середине 1980-х Китай опубликовал данные переписи, которые исследователи смогли сравнить с другими источниками. От тридцати до сорока миллионов людей погибли от голода.

В 1992 антрополог Нэнси Шепер-Хьюз опубликовала работу «Смерть без слез: повседневное насилие в Бразилии». В этой книге она попыталась объединить биологию (данные Миннесотского эксперимента) и долговременное изучения голода среди бразильских рабочих на переработке сахарного тростника, чей дневное рацион состоял не более чем из 1500-1700 калорий. Шепер-Хьюз высоко отозвалась о работе Тернбулла, которая, по ее словам, «позволила разорвать заговор молчания, связанный с голодом, и пролить свет на хрупкость социальной жизни и социальных институтов, включая даже таких священных коров как семья.

Шепер-Хьюз была уверена, что после 1970-х, голод и нехватка продовольствия стали гораздо больше интересовать антропологов. Их интерпретация разделилась на два лагеря. Био-экологическая модель подчеркивала, как люди физиологически реагировали на недоедание, и как эффекты этого  - задержка роста, бесплодие и младенческая смертность – могли рассматриваться как своего рода адаптация на уменьшающиеся ресурсы и перенаселенность. Вторая школа мысли фокусировалась на символическом и метафорическом значении пищи, связанных с ней табу и голоде. В обоих случаях голодающие обставались лишь абстрактными субъектами исследования, и их личные переживания и мировоззрение, связанные и обусловленные опытом голодания, находились на комфортном удалении от ученых.

Нэнси Шепер-Хьюз не понаслышке знакома с теми, о ком писала. В 1964 г. она работала в составе Корпуса Мира в Альто ду Крузейру, Бразилия, и затем многократно возвращалась туда для повторных исследований.

Во время засухи 1965 г. там умерли почти все младенцы. Подлинной загадкой, однако, стал не массовый мор, а материнское безразличие к умиравшим, чьи смерти женщинам казались естественными и объяснялись ими лишь результатом отсутствия у детей аппетита, нежеланием малышей жить или просто слабостью и нежизнеспособностью их духа.

Поначалу обескураженная, она позже поняла причину такого поведения. Дети считались всего лишь «гостями» в этой жизни, хрупкими «пташками», будущими ангелами, которых похоронят в картонных гробиках, и по которым никто не прольет и слезинки. Материнская любовь и привязанность сдерживались до тех пор, пока ребенок не доказывал свои жизнеспособность и жизнелюбие. На самом деле это походило на замкнутый круг, в котором вялых и анемичных детей забрасывали и игнорировали. Такие дети с самого начали были обречены из-за признаков бледности, пассивности или истощения. Шепер-Хьюз поняла, что частью роли матери было умение распознавать, когда ребенка нужно было «отпустить», так как он показывал стремление к смерти. Другой частью этого знания было умение разглядеть, когда можно полностью отдаться материнской любви, доверившись его желанию приступить к luta (борьбе) за выживание на земле. Потрясенные бедностью, голодом и болезнями, люди Альто видели себя слабыми и беспомощными.

В 1985 г. антрополог вернулась в Альто ду Крузейру. Крайняя нищета никуда не делась, ситуация с голодом так и не разрешилась. Напротив, она стала скрытой в результате увлечения лекарствами, которые превратили сопутствующие голоду признаки – дрожь и тремор, слабость, обмороки, бессонницу, беспокойство – в более психологические и менее различимые недомогания. Внезапно люди стали страдать от nervos (нервов), от которых лучше всего помогали транквилизаторы, тоники, антидепрессанты, снотворное, обезболивающее и витамины. Люди теперь активно посещали больницы, и новые аптеки, где они получали даром или покупали в кредит лекарства, а иногда и покупали их вместо еды. Теперь они куда чаще могли сказать: «Я не спала всю ночь и проснулась, дрожа и плача из-за nervos», нежели сказать, что легли спать голодными и проснулись от голода. Теперь они падали в обмороки из-за nervos. Они были раздраженными из-за nervos.

Слабые тела поддерживали тот образ себя, в который люди Альто верили: они слабые, ущербные, и им недостает жизненной силы. Их легко было убедить, что все, что им нужно – это волшебная сила лекарств. Также в существовавшей тогда атмосфере политического притеснения, где у рабочих не было никаких прав, метафора nervosбыла куда безопаснее, чтобы выразить свой гнев или разочарование. «Я болен» - куда как более безопасное заявление, чем «я голоден». Шепер-Хьюз писала: « голодающий – это своего рода живущая критика общества. А больной никого не обвиняет.…Признание голода, который, по сути, является не болезнью человека, а заболеванием общества, стало бы равнозначно политическому самоубийству для лидеров, чья власть происходит из той же плантаторской экономики, которая сама в первую очередь голод и породила».

Надо признать, что СМИ в своем освещении голода очень часто упрощают и примитизируют картину и истоки происходящего, скармливая потребителям лишь «слезоточивые» материалы, апеллирующие только к спонтанным эмоциями, и не предоставляя достаточно пищи для ума, позволяющей осмыслить как, почему и из-за кого люди на фотографиях и экранах телевизоров были доведены до такого ужасающего состояния.

В частности в книге «Утомленные состраданием» журналист Сьюзэн Мёллер объясняет, почему дети так распространены в историях и фотографиях голода. Дети еще не привязаны к предубеждениям, связанным с цветом кожи, культуры или политики. Наоборот, голодные дети «создают мощный призыв» и «вносят трогательную ясность в запутанную историю бедствия».

В то же время, иконоподобные образы голодающих детей  создают некий перекос в сознании жителей развитых стран. Во многих местах, где происходят случаи чрезвычайного голода, выживание взрослых должно считаться более приоритетным. Исследований взрослого голодания (в отличие от детского) чрезвычайно мало, не говоря уже о внимании, уделяемом взрослым на месте полевой работы (месте бедствии). Специалисты работающие в поле, и видящие диспропорциональное внимание и помощь, адресованные исключительно детям, требуют перемен: «огромное количество взрослых могло было быть спасено, лишь при небольшом перераспределении адресатов помощи. Спасая взрослых и подростков, вы спасаете тех, кто выращивает еду, создает богатства и заботится о детях. Голод не только влияет на отдельных людей, он способен разрушать целые общества. А будущее общества лежит не в руках малолетних сирот, а в руках мужчин и женщин, которые могут заниматься воспроизводством. Во время голода фокус на женщинах и детях подчеркивает биологизм происходящего: вот перед вами мать, неспособная прокормить собственного ребенка, - нарушен естественный порядок вещей. Этот фокус отвлекает от того кто повинен в голоде, политически и экономически, и ведет к выводу, что лишь биологический ответ – больше еды – разрешит проблему.

Реакции общества на широкомасштабный голод сильно различаются, завися в определенной мере от истории, культуры, политики, экономики и личного выбора. Однако все эти реакции отражаются на наших телах. Наши лица меняются. Кожа теряет свой цвет. Наши сердца замедляются. Кости становятся хрупче. И мы начинаем по-другому смотреть на своих детей.

Голод и дети

Обнаруживаемые значительные изменения и влияние, оказываемые голодом на человека, заставляли ученых рассматривать его с новых и новых точек зрения. Специалистов заинтересовали возможные последствия голодания беременных женщин. Высказывались различные гипотезы, одной из которых, вполне в духе времени, стало предположение о том, что зародыш, переживший вместе с матерью голод, во взрослой жизни окажется менее умным человеком. И вновь Вторая Мировая преподнесла ученым материал для исследования.
Зима 1944-45 гг. называется в Нидерландах «Голодной Зимой». Реагируя на призыв правительства в изгнании, служащие железных дорог Нидерландов объявили забастовку, парализовав линии снабжения и коммуникаций германской армии, оккупировавшей страну на тот момент. Разъяренные немцы ответили введением эмбарго на ввоз продовольствия в страну, издавно импортировавшей большинство потребляемых продуктов. Вспыхнувший в октябре 1944 голод продолжался до мая 1945 г.

Благодаря высокому уровню учета и статистики в стране, в руки ученых попала бесценная база данных, содержавшая сведения из роддомов и больниц о сотнях тысяч людей, рожденных или зачатых в этот период. Также в распоряжении ученых были данные  голландских военных, проводивших физиологические и психологические тесты всех восемнадцатилетних в стране. Сравнение этих сведений позволило многое прояснить.

Как и ожидалось, за исследуемый период произошло меньше рождений – приблизительно треть от нормального уровня, что отражает бесплодие, столь часто сопутствующее голоду. Младенческая смертность была значительно выше, чем в обычное время. Идея о том, что внутренние ресурсы беременной жизни используются для поддержания зародыша, оказалась лишь частично верной. Матери принимают на себя первые удар нехватки пропитания. Но в определенный момент, если она продолжает недополучать адекватного уровня питания, ее выживание начинает становиться приоритетным, происходившее в первом триместре, приводило к ненормальному развитию центральной нервной системы зародыша, преждевременным родам, мертворождению и смерти в первые три месяца жизни. Во втором триместре зародыш, похоже, имел меньше угроз и проблем, но зато вновь становился уязвимым в третьем, что в частности выражалось в повышенном риске малого веса при рождении и смерти в первые месяцы. Младенческая смертность за период между 7 и 29 днями после рождения выросла с менее, чем 4 на 1000 рождений в нормальный год до 22 на 1000 рождений в Голодную Зиму. Средний рост новорожденных и окружность головы также снизились, хотя и не настолько много, как вес.

Среди выживших взрослых мужчин, ученые обнаружили участившиеся случаи расщепления позвоночника (Spina Bifida), гидроцефалии и церебрального паралича (Одним из последствий этого исследования стала рекомендация беременным принимать фолиевую кислоту для предотвращения деформаций нервной трубки). Ученым не удалось обнаружить того, что те, кто родились или были зачаты в ту зиму, были более умственно отсталыми или менее сообразительными, чем остальное население. Либо младенцы с серьезными повреждениями мозга уже умерли, либо мозг вновь продемонстрировал свою сопротивляемость голоду.

Ученые раз за разом возвращались к Голландской Голодной Зиме. В 1970-х они стали искать признаки ожирения среди учетных данных трехсот тысяч девятнадцатилетних призывников, которые пережили голод в утробе матери. Мужчины, которые пережили голод в течение первой половины беременности их матерей, были  толще, чем те, у кого такого опыта не было. Те, кто пережили его во второй, были худее обычных мужчин. Другое исследование, проведенное в 1990-х на семистах пятидесятилетних людях, продемонстрировало, что женщины, пережившие голод во время первой половины беременности матери имели большие вес и окружность запястья, чем те, кто не был подвержен голоду. И мужчины, и женщины, испытавшие голод в начале беременности их матерей, имели повышенные уровни холестерина, причем уровень «хорошего» холестерина, защищающий систему кровообращения был снижен. Взрослые, подвергнутые голоду в середине или конце беременности, обладали менее эффективным метаболизмом углеводов. Другие исследования указывали на то, что пренатальное нарушение питания увеличивало риск умственных заболеваний. Голод, пережитый в ранних стадиях беременности, означал больше случаев шизофрении, шизоидного расстройства личности и параноидных состояний. Эффект от такого опыта на поздних стадиях выражался в увеличении числа психозов, таких как биполярное расстройство.

Иными словами, реакция зародыша на голод влияет на все последующую взрослую жизнь. Последствия могут быть как такими малозаметными, как чуть больший размер одежды, так и такими очевидными как безумие.
В то же время продолжительное недоедание в детстве, как правило, выражается задержке роста и физического развития. Взрослые в странах, подверженных хронической нехватке продовольствия, часто меньше и ниже, чем в других странах, что вызывало повышенный интерес диетологов, относительно того, хорошо это или плохо. Возможно, низкий рост – всего лишь адаптация к условиям голода. Теперь мы так не думаем. Потому что для ребенка, не достигающего своего потенциала развития, остановка роста несет другие проблемы – в развитии органов, гормональной функции и иммунной системе. В некоторых случаях подобная задержка может быть преодолена при наличии правильного питания до наступления полового созревания. Однако, увы, для большинства детей, страдающих от недоедания, такая помощь никогда не дойдет.


Продолжение